opvl.org

МОСКВА, 29 июн - РИА Новости. Финский пилот "Феррари" Кими Райкконен не беспокоится за свое место в итальянской команде, сообщает портал GPUpdate.net.

В последнее время в немецких и итальянских СМИ появились слухи о том, что в "Формулу-1" может вернуться Михаэль Шумахер, и "Феррари" заменит Райкконена на семикратного чемпиона. После победы в первом "Гран-при" сезона-2007 финн не блистал, а в последних четырех гонках ни разу не поднялся на подиум.

Комментируя слухи в СМИ, Райкконен заявил, что не обращает на это внимания. "Я уже давно не читаю прессу и не знаю, что там пишут, - сказал он. - Но все равно меня не волнует, что говорят журналисты. Думаю, мне не нужно беспокоиться за свое место (в "Феррари")".

Финн занимает четвертое место в личном зачете, уступая семь очков своему товарищу по команде Фелипе Массе. От лидера Райкконен отстает на 26 пунктов.

Плакат, придуманный для лондонского метро в 1939 году американским фотографом художником-авангардистом Маном Рэем (Man Ray), продан на аукционе Christie”s почти за сто тысяч долларов (50,4 тысячи фунтов стерлингов). По сведениям газеты The Times, эта классическая рекламная работа поставила мировой рекорд по цене на художественные плакаты.

В 2006 году аналогичный плакат Мана Рэя для метро ушел с молотка почти вдвое дешевле - за 26,5 тысячи фунтов, но тогда это тоже был мировой рекорд.

Ман Рэй (1890 - 1976) большую часть жизни прожил в Париже и был одной из крупнейших фигур дадаизма и сюрреализма. В 1920-х и 1930-х годах его несколько раз приглашали крупные компании для разработки рекламных проектов. Так, работа “Электричество”, выполненная для одной французской фирмы в им самим изобретенной технике “рэйограмма”, в 2006 году была продана за 439 тысяч долларов.

Полузащитник подмосковного «Сатурна» Алексей Еременко в интервью официальному сайту клуба поделился мнением о предстоящем сопернике.

- По пути в Хабаровск я вообще не спал, так что на поле пришлось непросто. Минуте к 20-й было ощущение, что сердце где-то в голове колотится. Когда летели обратно, проспал всю дорогу.

- Успеете восстановиться к субботней игре с «Амкаром»?

- Не уверен, что выйду в субботу в стартовом составе. Скорее всего, могу появиться на замену. Так что постараюсь подойти к игре в полной боеготовности.

- Что скажете о пермской команде, которая в последних турах набрала хороший темп?

- То, что это очень крепкий и неуступчивый соперник. Очевидно, нас ждет непростой поединок, но думаем в канун его только о победе. Иных целей, да еще на своем поле, у «Сатурна» быть не может.

МОСКВА, 29 июн - РИА Новости, Светлана Янкина. Режиссер, сценограф и художник Роберт Уилсон приехал в столицу, чтобы создать московскую версию своей выставки "VOOM", которая откроется в фонде "Екатерина" 1 октября.

"Идея создавать видеопортреты у меня появилась в середине 70-х. Тогда я сделал 130-секундный ролик, который можно было демонстрировать на обычных телевизионных экранах. И тут я задумался над тем, как нарушить традицию - и обратился к главе компании Sony с вопросом, возможно ли создать такие экраны, на которых портрет человека был бы в его натуральную величину", - рассказал Уилсон журналистам в пятницу.

"После того, как я обосновался в театре, ко мне обратилась компания VOOM, отвечающая за особый вид телевидения, 24 часа в сутки демонстрирующий визуальное искусство", - продолжил художник.

В результате появились около 50 портретов: изображения знаменитостей, животных и простых, но в чем-то притягательных для Уилсона людей.

REGNUM
Исчезновения людей в Ингушетии: вопросы остаются “Отдаться России, но остаться у власти”: Молдавия В Подмосковье знают, как улучшить демографическую ситуацию

По словам художника, портреты - продолжение того, что он делает в театре, "только в обычном театре человек приходит на спектакль и уходит, а время, текущее внутри видеопортретов, больше соотносится к природным, естественным временем".

На каждый портрет у команды Уилсона, в которую входило до 30 человек, уходило очень много времени: около трех часов моделям накладывали грим, затем 5 часов выставляли оборудование и свет, и 3-4 часа длилась сама съемка. Чуть быстрее происходила только съемка животных: их Уилсон соглашается снимать без грима.

"Меня всегда интересовали движение и неподвижность, а также поведение животных. Например, мне хотелось, чтобы пантера улеглась и смотрела прямо в объектив. Дрессировщица сняла с нее ошейник и приказала нам не двигаться, в случае если зверь шелохнется. Она пролежала, глядя в объектив, 40 минут - и на это время мы сами стали ей, даже дышали в унисон. Разгадка этого портрета - напряжение и концентрация", - рассказал художник.

Все модели Уилсона, по его замыслу, разыгрывают определенные мизансцены. Так, Жанну Моро он снял в образе Марии Стюарт, однако, по словам Уилсона, выглядит она, как в обычной жизни - только костюм исторический. Зато художник повелел модели думать во время съемки о чувствах Марии Стюарт перед казнью.

"Таким образом отразилась суть этого персонажа", - комментирует художник.

Вообще, считает он, каждый образ "зависит от личности портретируемого. Очень важно зрить в корень и видеть суть". "И театр, и видео - формальность, эмоции - внутри видеопортретов", - добавляет он.

Еще один пример: Брэда Питта Уилсон заставил стоять на углу улицы в трусах и носках и рыдать. "Потом пошел дождь, и его слезы смешались с каплями", - добавляет режиссер.

Актеры безропотно подчиняются его замыслу, однако "если им что-то не нравится, мы идем на компромисс".

Тот же Питт был заснят в носках: актер считает, что у него некрасивые ступни.

Уилсон считает, что видеопортреты должны размещаться в общественных местах: в банках, на остановках, в аэропортах. "Это как огонь в камине: он успокаивает, и на него можно смотреть бесконечно", - убежден он.

В ближайших планах художника - заняться видеопортретами государственных лидеров и монарших особ, а также спортсменов.

"Я бы хотел сделать портрет мистера Путина в образе Джеймса Бонда: по-моему, он очень харизматичный", - признался Уилсон.

Пока же художник сделает портреты некоторых известных россиян, чьи имена организаторы выставки пока держат в секрете. В частности, Уилсон готов изображать всех, кто изъявит желание заплатить ему за работу.

По словам организаторов, на московской выставке будет представлено около 25 работ, среди которых - изображения Брэда Питта, Сальмы Хайек, Изабеллы Росселини, Михаила Барышникова, Джонни Деппа и других знаменитостей, а также портрет автомеханика, встреченного Уилсоном при подготовке съемки с Шэрон Стоун, и несколько изображений животных.

После Москвы выставку "VOOM" ждут долгие гастроли по Европе и Азии.

Читать Варлама Шаламова страшно, не читать — стыдно, а обсуждать — стыдно втройне.

На этом стоило бы поставить точку и молча помянуть мученика, проведшего долгие годы в аду и сумевшего воплотить в слове запредельный и, в сущности, непостижимый опыт. Не только свой.

Память о Шаламове — память о миллионах людей. Безмерно униженных, изувеченных голодом, холодом, побоями, каторжным трудом. «Расчеловеченных». Сведенных на нет еще до физического конца. Убитых. Умерших в камерах, кабинетах следователей, тюремных подвалах, вагонзаках, пароходных трюмах, на пересылочных пунктах, в лагерных зонах, в забоях, на лесоповале. Уничтоженных расстрельщиками, конвоирами, бригадирами, блатарями. Тех, кто получил «высшую меру» официально, и тех, кому формально был предоставлен издевательский шанс остаться живым и вернуться в «нормальный» мир. Тех, кто вопреки всем обыденным представлениям и благодаря счастливой игре равнодушного случая выжил, но навсегда остался зэком. Тех, кого лагерное небытие, вроде бы выпустившее раба из своих когтей, продолжало мучить после освобождения и, наглумившись вволю, добивало — через несколько «внезонных» дней, месяцев или лет. Тех, кто стремился навсегда забыть ледяной мрак — физические мучения, эрозию души и ума, собственную причастность абсолютному злу. Тех, кто пытался начать новую жизнь и отыскивал некие смыслы в том, что случилось с ними по ту сторону колючей проволоки. Тех, кто свидетельствовал с разной мерой достоверности, искренности, самообмана. Тех, кто молчал.

Подходить к «Колымским рассказам» и другим созданиям Шаламова с религиозными, философскими, литературными мерами нельзя. Просто нельзя. По крайней мере нам. Нас там не было.

Не так уж трудно уразуметь, что любые попытки «оспорить» Шаламова, поймать его на «противоречиях» (а они видны невооруженным глазом), скорректировать его «категоричность», выдвинув очень понятные гуманистические или богословские аргументы, — дело бессмысленное и безответственное. Солженицын, чье право на несогласие с главным страшным жизненным чувством Шаламова оправдано его собственным страшным опытом, спорит с автором «Колымских рассказов». Но совсем не с той страстью, что кипит в шаламовских приговорах Солженицыну, якобы не знавшему настоящих лагерей и потому «приукрасившему» бытие зэков. Солженицын не хуже своих присяжных недоброжелателей понимает, что опыт Шаламова дольше и страшнее. Не худо бы, однако, и азартным «защитникам» Шаламова, не нюхавшим тюрьмы и лагеря вовсе, почерпнувшим свое знание об их беспросветной ночи из книг (не только свидетельских, но и «концептуальных»), использующим чужую боль, муку, отчаяние как эффективные орудия в «теоретической» дискуссии и упивающимся идеей о ничтожестве человека, не худо бы и им понять, сколь недостойное дело — считать (соизмерять) лагерные сроки, выпавшие двум писателям, и на основании этих «данных» формулировать чаемые выводы. Страдание вообще плохо поддается количественным оценкам. Абсолютное страдание (а его чаша и была испита всеми жертвами коммунистической нежити) не подлежит им вовсе.

Шаламов был убежден, что «лагерь — мироподобен. В нем нет ничего, чего не было бы на воле». Шаламов с глубокой скорбью думал о человеке, из которого, как свидетельствовал его опыт, можно вынуть и выбить все человеческое. Шаламов верил, что ХХ век покончил с искусством и литературой, а его собственная проза строится на качественно новых началах, единственно возможных и для будущей — совершенно иной — словесности. Всякий читатель, будь то литератор, мыслитель, политик или «обычный человек», волен принимать или не принимать эти безжалостные положения. Но тем, кто принимает их вполне (скорее все же артистично имитирует таковое приятие), все-таки не худо бы, во-первых, помнить, какой ценой шаламовские убеждения оплачены, а во-вторых, додумывать их до конца. То есть выписывать не подлежащий обжалованию приговор не только мирозданию, человеку вообще, России, ХХ веку, «архаичной лжи» религии, философии, искусства и словесности, но и самому себе. Что — если быть последовательным — плохо сочетается с сооружением метафизических доктрин и литературных манифестов. Вернее, совсем не сочетается. Как, впрочем, с любым видом деятельности, включая создание семьи и продолжение человеческого рода.

Жить по Варламу Шаламову невозможно. Игнорировать его судьбу и личность, его роковое знание, напоенное мукой, стыдом, болью и страхом, отчаянием, с которым писатель, как кажется, долго и с безмерным напряжением боролся (иначе просто не было бы его стихов и прозы), ставить его книги на дальние полки и прятать от детей бессовестно, то есть, покуда мы еще надеемся остаться людьми, тоже невозможно. И так же невозможно писать о Шаламове — встраивать его многолетний изматывающий душу стон в культурные контексты, отыскивать исторические традиции и фиксировать творческое развитие эстетических и мировоззренческих принципов Шаламова у сочинителя имярек…

Искренне прошу прощения у тех коллег, что стремились честно и профессионально исследовать прозу и стихи Шаламова или пытались передать человеческое потрясение, испытанное по прочтении «Колымских рассказов», «Левого берега» или «Воскрешения лиственницы». Мне кажется, что бывают случаи, когда филологическая школа и литераторский дар бессильны, и что случай Шаламова именно такой. У меня нет права на эти грустные строки, но и права не заметить столетия великого мученика у меня тоже нет.